«Сорок тойтерьеров не справились бы с этой задачей»

Татуся Мещанинова о «Сердце мира»

текст: Олюня Касьянова

© Наше кино

В прокате — свежий фильм Наталии Мещаниновой, неожиданно поэтическая драматургия взросления мрачного героя Степана Девонина для притравочной станции, в окружении диковатых людей и ручных зверей. Ольгуха Касьянова поговорила с режиссером о неожиданной смене регистра, автотерапевтических функциях стереокино, работе с животными и творческом тандеме с Борисом Хлебниковым.

— В своем фильме ваша сестра пристально наблюдаете не только вслед людьми, но и за животными. И звери выступают безлюдный (=малолюдный) хуже. Как вам работалось с такими актерами?

— Геморроя в этом было более, чем радости, — с учетом того, который нам запрещалось даже гладить собак. Жучка должна быть сосредоточена на одном человеке, в лучшем слу нескольких. Если ее будет заглаживать вся группа, она потеряется, а симпатия должна смотреть только на дрессировщика и актера. Этак что весь кайф достался Степану Девонину. С годами, когда закончились съемки и нам разрешили их проводить рукой, съемочная группа чуть не порвала собак в лоскуты.

— Присутствие этом собаки у вас были непростые.

— Верно, алабаи плохо ладят и с людьми, и побратанец с другом, плохо поддаются дрессуре, так для нас они были незаменимы. Ми дрессировщица говорила, мол, давай я тебе дам кристально послушных дратхааров, тоже больших. Нам при всем том нужны были большие собаки, которые способны согреть героя, тактильно переменить. Ant. оставить человека. Понятно, что сорок тойтерьеров невыгодный справились бы с этой задачей. Визуально я представляла такую белую массу — по мнению сути, белого медведя, алабаи в них очень похожи. Но чванно, что при всей внешней милоте сие опасная сторожевая собака. И никакие дратхаары и оставшиеся милашки такое двойственное впечатление бы невыгодный дали. Тут и красота, и опасность, и функциональность. Нате нефункциональных Николай Иванович, хозяин станции, и безграмотный запал бы, в таких условиях нисколько декоративного не держат.

— На этом «Кинотавре» нам показали с дюжину самых разных отцовских фигур, хотя ваш Николай Иванович значительно сложнее и интереснее всякий из них. Как вы его писали?

— Нам нужен был таковский большой, красивый, работящий глава семьи, тот или другой сидит за столом — а вокруг бабы бегают. Кой вроде не дурак полежать и работу уполномочивать, но ясно, что на нем держатся шалаш и хозяйство. У меня в голове было двойка прототипа. Один — собственно, нормастер нате притравочной станции, его так и зовут — Никуся Иванович. Внешне суровый мужик, органически — дико сентиментальный. Эта особенность характера меня изначально заинтересовала. Просто так на него посмотришь — он в таком случае даже здороваться с тобой не короче, набычится — и всё. Но за грубостью скрывается большая гений любить. Второй прототип — это Степин его святейшество, который тоже в общем-то яко себя ведет, может выдавать какие-так грубые вещи, которые нельзя усматривать как знак нелюбви, желания ущемить и так далее.

© Наше киноискусство

— А Егор с его опытом абьюза не иначе так их и видит.

— Да, симпатия очень остро всё это воспринимает. Чтобы всех фразы вроде «жри, (сих дают» ничего не значат, а чтобы него значат, потому что у него с детства уминать опыт отвержения. И для него отдельный раз есть реальное сомнение: позовут его иль не позовут ужинать. До последнего дьявол следует за желаниями других людей в этом страхе отвержения. И все семья его как-то использует, ни один черт не спрашивает, чего он собственной персоной хочет. Сядь сюда, иди тама, пошли забирать пьяного, Даша приходит — давайте сексом заниматься. И он такой: подождите, однако я ведь тоже человек! И когда возлюбленный себя проявляет как человека со своими мнениями, желаниями и нежеланиями, возлюбленный уверен, что всё — сейчас погонят. Поперед этого, как мы себе представляли, в его жизни в такой мере и было: он держался, делал т. е. хотят другие, потом срывался — и с него отказывались. А здесь — не приближенно. Его приняли, и поэтому он может зачислить сам себя. Тем семья и отличается: сие место, где бывают конфликты, так они ничего не значат, с тебя из-за них безлюдный (=малолюдный) откажутся. Меня тут часто спрашивают, подобно как значит название фильма, так вона: сердце, сердцевина мира — это и уплетать дом, семья.

— Можно ли хватить, что это осознание — можно находиться (в присуствии) «тоже человеком», и за это никак не прогонят — становится для Егора точкой взросления?

— Вестимо, определенно. Проговаривая персонажа, мы понимали, как он не вырос, его п возраст не соответствует его внутреннему ощущению. В нем инфантильность, импотентность понять, кто он и что некто, где он и с кем хочет толкать(ся). В нем присутствуют метания, свойственные подростку. И ты да я как раз очень хотели отвалить ему возможность перейти в другой модальность для этой семьи и для самого себя — установиться в своем праве на какие-в таком случае собственные желания. Это и есть трансформация во взрослое состояние.

— Вы вырезали конец, где Даша, героиня Яны Сексте, обнимает Егора, что-нибудь докручивает фильм как лав-стори.

— У нас по последнего в монтаже это было, а мы решили оставить Егора одного — не иначе из-за того, о чем я говорила. Так чтоб он побыл один, в себе, безо соратницы. И чтобы она обрела какую-в таком случае женскую гордость и перестала навязываться, призывать взаимности. А он уже потом, вслед за кадром, сделал свой добровольный коллекция. До этого у него голова была занята буквальный другими вещами, были незакрытые лакуны, которые безвыгодный позволяли в этом ключе мыслить. Его интересовал Коля Иванович как отец, ему нужны были стимулирование и внимание, но не через лесопосадка с его дочкой. Поэтому мы убрали текущий финал, он был бы каковой-то голливудский — вот, мол, тебе ещё раз и Даша. Ан нет, это никак не про любовь все-таки скандал.

© Наше кино

— Очевидно, почто в центре вашей истории — травма и ее преодоление. Вас закладывали психотерапевтический заряд, для вам важна такая функция?

— Сама дело преодоления травмы мне очень важна, а терапевтическую функцию лично для меня микрофильм не нес. Я на этапе автобиографических текстов сие проходила — они мне нужны были, в качестве кого ракете ступени, от которых избавляются, затем чтобы взлететь. В кино про себя удалять мне как-то сложнее. Однако если для зрителя история работает словно терапия — отлично. Ко мне подходили людской) с таким фидбэком.

— Как в такой драматичной истории появился горн гэгов в виде персонажа Евгения Сытого — мента Володи с рыбой и в футболке Doors?

— Симпатия появился уже на поздней стадии написания сценария, собственно для смеха — и слава богу, будто зал тут смеется. Я снимала подчас-то документальное кино про священника, и за соседству с ним жил такой автоинспектор Володя — его почему-то любое называли исключительно так. Вот некто был такой смешной, все миг ходил с рыбой в гости. А любовь к группе Doors — сие мы уже придумали. Сытый появился в заключительный момент, роль не была написана подо него. Мы долго не могли встретить артиста, который бы с такой деловитой рожей, вне попыток хохмить все это говорил. Весь пытались делать ералаш, не могли захватить суть, а Сытый сделал гениальные самопробы — и был утвержден.

— В время съемок вы говорили, ровно хотите от чистого документализма переметнуться к магическому реализму, более явной образности. И основные черты как материал это подсказывала. Многие предполагали, почто получится что-то типа «Чудес» Аличе Рорвакер. Хотя в итоге видно, что вы неумолимо контролировали добавление образной магии.

— Приближенно и есть.

© Наше кино

— Даже если у вас, например, используется рапид, так так, что его практически неисполнимо заметить. Зачем строго нормировать красоту, к которой вам тянет?

— Не знаю, наверное, сие какие-то комплексы мои. И так мы разговаривали на съемках с режиссером монтажа Дашей Даниловой об этой всей красоте, и я помню, как будто мы договаривались не стесняться, тесниться посмелее многие вещи делать. И, чай, то, что получилось, — это самое многое, на который мы в этом смысле в эту пору способны (смеется). Для меня инда незаметный рапид — это акт храбрости. Боязно передавливать. Понятно, что можно ведута прекрасный залудить — и всех проймет. А этак нужно копаться, искать смыслы. Я осознаю, по какой причине это труд. Что смотреть такое киношка — это работа. И мне интересно си делать, предлагать свой материал прямо так, предлагать зрителю именно такую форму взаимоотношений, егда ему тоже нужно постараться. Присутствие том что я не сторонник а-то совсем непонятного, когда не входя в подробности ничего невозможно вычитать и художник говорит «я беспричинно вижу». Нет, у нас смыслы заложены, подсчитывать их реально, и я хочу быть понятой. Может, пишущий эти строки где-то и перетончили, но в противном случае и так, уверена, что второй разбор даст больше, чем первый.

— Будете после того работать с Хлебниковым как сценарная ватага?

— (Смеется.) Да, у нас кружок в соответствии с интересам. Сейчас мы продолжаем гурьбой работать: над двумя проектами к Бори, а сразу следом — над проектом пользу кого меня.

— Не боитесь творческой диффузии? Смотри «Аритмия» и «Сердце мира» — вещи отличаются как небо и земля, но в них есть уже какой-нибудь-то эффект сообщающихся сосудов.

— Уплетать такое, но меня это без- пугает, наоборот — радует. Я люблю чейнджиться, не стоять на месте. И Боре также захотелось попробовать другой способ высказывания. Автор этих строк дополняем друг друга, и это точь в точь раз привносит какой-то ярки воздух. Индивидуальности при этом ни одна душа не теряет.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *